Юрий Федорович Маликов: «Из Японии я привез 15 ящиков аппаратуры»

Когда-то выпускник консерватории, которому прочили карьеру классического музыканта, поменял классику на эстраду и организовал собственный ВИА. Звали его Юрий Маликов, а вокально-инструментальный ансамбль, который он создал, назывался «Самоцветы».

— Юрий Федорович, когда вы решились на такой смелый шаг — сделать свой ансамбль, — вы понимали свое конкурентное преимущество, или, проще говоря, чем будете завоевывать публику?

— Совсем недавно я согрешил — написал книгу «Мой адрес — не дом и не улица», в которой как раз содержится ответ на ваш вопрос. Мы пытались найти свою нишу. Дело в том, что все ВИА, существовавшие до нас, исполняли в основном неоригинальную музыку — брали какой-то западный шлягер, подтекстовывали его на русском языке и пели. Мы же решили исполнять песни советских композиторов.

— Вы получили классическое музыкальное образование, а как вообще началось ваше увлечение музыкой?

— Я начал работать с известными джазменами Германом Лукьяновым и Игорем Брилем еще в 61-м году, а в 62-м получил звание лауреата Первого московского джазового фестиваля как контрабасист. Тогда я нереально увлекался джазом, можно сказать, что спал с контрабасом. В то время центром музыкальной жизни в Москве были два кафе — «Молодежное» и «Аэлита», и мы там выступали. Но профессионального образования мне не хватало, и я пошел в музыкальное училище им. М. Ипполитова-Иванова, а потом уже совершенно случайно оказался в консерватории. Дело было так: я учился уже на 4-м курсе училища, и вдруг один знакомый дирижер говорит: «Юра, приходи завтра на репетицию в Большой зал консерватории.

У меня проблема — в большом оркестре нет контрабасистов». В оркестре обычно играют как минимум шесть контрабасистов, и так исторически получилось, что осталось только три. Я пришел, показался профессору Астахову, и меня сразу, без экзаменов, зачислили на первый курс консерватории, мне пришлось сдавать только специальность. Остальные предметы у меня уже были, так как я с отличием окончил Подольский индустриальный техникум. И меня зачислили, но, учитывая, что я все-таки опаздывал на один год, надо было очень много заниматься — день и ночь, все 5 лет учебы в консерватории. Я стал концертмейстером симфонического оркестра в классе контрабасов, играл в секстете Глинки с Олегом Каганом, с Григорием Жислиным. Так что я прошел хорошую школу классического образования, но в этот момент появились «Beatles» и «Rolling Stones», и все решилось само собой — я стал заниматься эстрадной музыкой.

— Все началось, насколько мне известно, с международной выставки «Экспо» в Японии, которая проходила в 1970-м году?

— Когда формировали коллектив, который должен был в течение всего периода выставки участвовать в музыкальной жизни нашего павильона, то пригласили меня, потому что я был единственным музыкантом-контрабасистом, который окончил консерваторию, к тому же до этого я уже выезжал за границу, так что был «проверен» со всех сторон. У нас был квартет и два солиста — Нина Дорда и Александра Стрельникова. Приезжали также все наши звезды — Людмила Зыкина, Эдуард Хиль, Лариса Голубкина, Олег Анофриев, квартет «Аккорд». Ну, они отыграют свою программу и уезжают, а мы работали каждый день, кроме понедельника. Мы давали по пять концертов — три днем и два вечером, и перерыв на обед по часу, и так — 8 месяцев. Конечно, было очень трудно, но зато мы заработали деньги. Мы получали 11 долларов в день, но питаться можно было на 1 доллар — Япония в то время была одной из самых дешевых стран, — а 10 долларов откладывать. Таким образом я накопил 2.200 долларов и все деньги истратил на аппаратуру.

— ???

— Каждый понедельник я куда-то ездил — по распродажам, на какие-то склады, рынки, смотрел. Ну, и постепенно в течение всего этого времени у меня скопилось 15 ящиков аппаратуры.

— А как вы все это привезли в Союз? Соответствующие органы не заинтересовались?

— Я вывозил все вместе с нашим павильоном. И никто не любопытствовал, думали, что я, как и все, везу какие-то вещи. Вначале мы плыли на пароходе, потом ехали поездом, а потом летели из Хабаровска на самолете, это все надо было перегружать. Я позвонил жене из Хабаровска: «Закажи автобус, чтобы меня встречать!». Когда она увидела эти ящики, то подумала, что там вещи — кофточки, жемчуг, телевизоры. И, конечно, была счастлива! А потом, когда мы приехали домой, и она открыла их — а там колонки, микрофоны, бас-гитары и т.д., ей стало плохо. Она работала до этого в мюзик-холле, постоянно ездила за границу, и знала, что 15 ящиков — это добро на всю оставшуюся жизнь (Смеется). Но так и получилось, что это на всю оставшуюся жизнь — я вложил все в свое будущее дело.

— И как же появились «Самоцветы»?

— В нашем павильоне на выставке было местное радио, на котором работала музыкальным редактором Катя Тарханова, мы очень подружились, и она как-то сказала: «Я тебя познакомлю с Марком Фрадкиным!» А уже все были в курсе, что я хочу сделать свой ансамбль, что что-то затеваю. Не успел я приехать в Москву, а мне звонит Павел Слободкин из «Веселых ребят» и говорит: «Юра, приходи ко мне в ансамбль работать. Тем более у тебя есть аппаратура — приходи!» Потом звонит Володя Колобов, барабанщик из «Голубых гитар»: «Гранов (это их художественный руководитель) хочет с тобой поговорить!» В общем, я получил сразу два очень серьезных предложения. Но я им всем ответил: «Ребята, вы делаете свое дело, а я — свое! В ваш огород я не полезу». Познакомился с Фрадкиным, и он дал мне песню «Увезу тебя я в тундру» — так все и началось.

— Кто придумал название ансамбля?

— В этой же песне — «Увезу тебя я в тундру» — есть такие слова: «Сколько хочешь самоцветов мы с тобою соберем». А потом как-то мы были на гастролях в Донецке с Олегом Анофриевым и Вячеславом Добрыниным, и зашли в какой-то магазин, а там в одном из отделов, который продавал полудрагоценные камни, стояла табличка «Русские самоцветы». И Анофриев сказал: «Юра, запиши это название!» Когда стали собирать состав, оказалось, что больше половины участников ансамбля — с нерусскими фамилиями, тогда Олег Андреевич посоветовал убрать слово «русские» и оставить просто «Самоцветы». Так мы стали «Самоцветами»!

— Композиторы изначально писали специально для вас?

— Вообще Марк Фрадкин написал песню «Увезу тебя я в тундру» для Краснознаменного ансамбля им. Александрова, но мы ее спели совершенно по-другому, а потом передали ее Кола Бельды, он сделал свою версию. Или вот Серафим Туликов написал песню «Не повторяется такое никогда» и, когда услышал нашу запись, сказал: «Я такое не писал!» Но его дочка, ей тогда было лет 14 или 15, и Миша Пляцковский, автор текста, уговорили его, что наше прочтение — самое правильное. Так что судьба песни зависит от ее аранжировки.

— Сколько всего песен, записанных «Самоцветами»?

— Не меньше трехсот. Если бы мы спели все, что нам предлагалось, это был бы багаж, который равнялся бы половине репертуара Иосифа Давыдовича Кобзона. Потому что столько, сколько спел Кобзон, в нашей стране не пел никто. Однажды я случайно увидел количество мини-дисков с аккомпанементом его песен — четыре чемодана! Маленьких мини-дисков! Это все возится на каждый концерт, и это — при том, что с ним всегда ездит пианист. Но — мало ли что, вдруг кто-то захочет услышать ту или иную песню?

—На протяжении всей вашей карьеры у вас наверняка было множество интересных встреч с людьми, которые уже стали легендами. Как вы, например, познакомились с Василием Шукшиным?

— Как-то раз, это было году в 1972-м, мы выступали в Доме кино на Васильевской. А концерты в Доме кино, Доме журналистов и Доме архитекторов были самыми трудными. Там, как правило, была очень сдержанная публика. И вдруг после концерта к нам в гримерку входит женщина и говорит: «Вы знаете, сейчас к вам придет Василий Макарович Шукшин с Лидой!» Они заходят, и Шукшин говорит: «Ребята, мне так понравилось!» И предложил записать нашу песню «Горлица» для своего нового фильма «Печки-лавочки». Мы уехали на гастроли, а когда через месяц вернулись, я ему позвонил, и он нас пригласил на киностудию им. Горького. Трое суток нас снимали, но в итоге песня звучит в картине за кадром — нашу съемку не пропустила цензура.

— Кто отвечал за ваш внешний вид, или, как сейчас говорят, имидж?

— Тогда не было каких-то специальных журналов, по телевидению видеоклипов не показывали, к нам приезжали только югославы, и мы получали какие-то представления о моде, глядя на них. Работали такие художники по костюмам как Марина Барт и Светлана Логофет — это была еще дозайцевская эпоха. Существовали мастерские при Москонцерте, где шилось что-то для оригинальных номеров, и мы потом тоже попали в эту струю, потому что все должны были одеваться в одном стиле. Вот в итоге и появились наши знаменитые белые клеши с вышивкой, в которых мы снялись на «Песне года».

— А как можно было появиться на экране в те годы, существовал какой-то определенный механизм?

— Появиться можно было только с песней члена Союза композиторов! Я думаю, что в первую очередь на это влияли композиторы, они были главнее, чем поэты. Например, поэт Игорь Шаферан не мог сделать того, что мог сделать Марк Фрадкин или Никита Богословский. Поэтому, исполняя песню Серафима Туликова, секретаря Союза композиторов СССР, мы имели какое-то маленькое преимущество — то есть если песню отснимут, то уже точно не вырежут.

— Правда, что песню Владимира Шаинского «Дрозды» изначально должны были исполнять вы, а в итоге она досталась «Песнярам»?

— Володя Шаинский — такой человек, что если он написал песню, то ему нужно, чтобы завтра она уже звучала в эфире. Он пришел к нам на репетицию, показал песню «Дрозды» — нам она очень понравилась, — и сказал: «Через три дня мне нужно ее уже показывать в музыкальной редакции “Песни года”!» А мы должны были как раз уехать на гастроли, он так расстроился, я даже не знал, что сказать, и наугад посоветовал: «Отдайте “Песнярам”!» Он ухватился за эту идею и действительно отдал песню им, тем более что они в этот момент как раз были в Москве. И Леонид Борткевич гениально ее спел.

— С песней «За того парня» тоже связана какая-то интересная история?

— Она была написана для фильма «Минута молчания», а мы первые ее исполнили на сцене. А потом мы подарили ее Леве Лещенко, и он выиграл с ней фестиваль в Сопоте. Мы были на гастролях в Алма-Ате. «Самоцветы» как уже популярный коллектив работали во втором отделении, а в первом отделении выступали два неизвестных артиста — молодой человек и девушка, Лев Лещенко и София Ротару. Лева подходит ко мне и говорит: «Юра, ты знаешь, меня отобрали на конкурс, а я не знаю, что петь». Я спрашиваю: «А что бы ты хотел?» Он отвечает: «Мне вот песня у вас нравится — «За того парня». Я говорю: «На!» И я ему подарил клавир. Он сделал свою редакцию, и песня тронула людей. Он победил с ней на Сопоте, потом выступал с ней на «Песне года». Вот есть песни, которые проходят незаметно — спели для себя, для друзей и забыли. А есть песни, которые откладывают что-то в душе. Они не звучат каждый день, нет ротации, — а их все знают. Говорят, что раньше было так: и композитор давно умер, и поэт давно умер, а песня живет и живет. А сегодня — песня давно умерла, а авторы все живут и живут. (Смеется)

— А вы помните тот момент, когда «Самоцветы» стали мегапопулярными?

— Я такого не помню, почему-то отношение к нам и нашему репертуару было, честно говоря, неоднозначное. Сегодня оно, может быть, даже более высокое, чем в тот период, когда мы начинали, или, как сегодня говорят, «раскручивались». Хотя был такой момент в середине 70-х, когда мы работали два года подряд на стадионе «Динамо» и давали полные сборы. Настоящая популярность была действительно только у одного коллектива — у «Песняров». Все соответствовало: качество, мастерство, профессионализм. Мы неоднократно участвовали с ними в одних концертах, даже дружили, и я общался с Володей Мулявиным.

— «Самоцветы» были кузницей молодых кадров, расскажите, кто прошел через ваши руки?

— Многие даже не знают, что, например, Вячеслав Добрынин — наш, Владимир Винокур — наш, Леша Глызин — наш, Александр Барыкин — наш и «Веселых ребят», Аркадий Хоралов — наш, Сергей Беликов работал в «Араксе» и два раза приходил к нам. Володя Кузьмин — наш, я его, как говорится, «подобрал» во дворе студии «Мелодия». Он там сидел, и мне один приятель говорит: «Посмотри, парень молодой, способный, без работы сидит». Действительно, я встретился с ним и взял к себе. Он так тогда стеснялся, что всегда стоял на задней линии во время выступления, и я все время говорил ему: «Володя, ну, выйди на первую линию!» Он за барабанщиком где-то там стоял, боялся показываться. Первую аранжировку он сделал в нашем ансамбле, а потом получился такой человек-оркестр, гениальный музыкант.

— Что представляла собой гастрольная жизнь в те годы?

— Ну, вот, например, в 23.00 заканчивается концерт, мы приезжаем в гостиницу в 23.30. Есть нечего, буфет закрывается в 21.00, ресторан — в 22. 45. И так — по всей стране. Со мной — маленькая дочка, нам где-то что-то там накрывают, но ее не пускают в ресторан. Вот это можно сегодня себе представить?! Есть нечего! Доставали в магазине какой-то сыр, делали бутерброды, чай, кипятильниками картошку варили. Я как-то прочитал райдер одного из современных коллективов, после чего сказал им: «Ребята, неужели вам не стыдно?» Просто неподъемный!..

— А сколько человек, как правило, выезжало на гастроли?

— Это сегодня семплеры полностью заменяют все нужные инструменты. Раньше этого не было, и если придумана партия саксофона, трубы, флейты или кларнета, то надо было ее играть живому музыканту. 1—2—3 — как минимум, три человека. Живые барабаны, второй перкуссионист — это уже пять человек, и петь в ансамбле должны были 4—5 человек. Так что десять человек — минимум. А плюс — звукорежиссер, художник по свету, администратор, рабочие сцены. Кстати, Миша Ширвиндт — знаменитый сегодня телеведущий — работал в нашем коллективе в технической группе осветителем.

— Почему в 75-м году от вас ушла основная часть состава?

— С высоты сегодняшних лет, могу сказать, что конфликт был несерьезный. Просто один артист нарушил трудовую дисциплину, сорвал концерт — уехал на рыбалку, там его напоили вином или чем-то еще, и он пропустил выступление. Это был последний день гастролей, месяц болтались по России, все уставшие, мне надо было промолчать, назавтра приехать и его потихонечку уволить — никто бы не узнал и не вспомнил. Нет человека — нет проблемы, как говорится. А я решил собрание устроить — ну, и пошло-поехало.

— Вы гордитесь тем, что ваши дети продолжили ваше дело, пошли по вашим стопам?

— Дима сделал то, чего не удалось мне — соединил эстраду и классическую музыку. Он начал заниматься музыкой в пять лет, что абсолютно правильно, как раз когда в ребенке все закладывается. А Инну мы отдали в музыкальную школу только в семь с половиной, что уже поздно. Просто мы в свое время решили, что воспитывать двух музыкантов в семье просто невозможно, потому что заниматься нужно по 4 часа каждый день, а у нас была маленькая квартира. И вот — можете себе представить, что дети целыми днями долбят и долбят по клавишам и сольфеджио, и специальность. Тем более, я и жена вечно куда-то уезжали, а теще возить двоих детей 5 раз в неделю с Преображенки в центр на трех видах транспорта тоже было проблематично. Когда я был в Москве, то помогал, конечно, была какая-то машина все-таки. Но в итоге пришлось смириться — дочка тоже стала заниматься музыкой и вскоре наверстала упущенное.

— Чем сегодня занимается Юрий Маликов?

— Мы с Димой создали фонд «Развитие музыкального искусства» и 5 лет подряд вручаем стипендию-грант им. В. Кастельского лучшему студенту консерватории по специальности «фортепиано». «Самоцветы» продолжают выступать, хочется как можно дольше приносить людям радость.

Раиса ВИВЧАРЕНКО