Русский Шекспир в ООН

Понятие «русский Шекспир» объемно и уникально. Вряд ли такой аналог можно найти в какой-нибудь другой культуре мира. В России сложилась своя самобытная «Шекспириада», «Шекспириана» и свой «Шекспиризм» и «Шекспиризация» на сцене драматических и балетных театров, на киноэкране в литературных переводах Щепкиной-Куперник, Бориса Пастернака и др. Подвижничество в этой области поражает.

Шекспира у нас ставили и ставят везде: в столичных и в самых махровых провинциальных театрах, чему в свое время отдали немало сил, например, такие артисты как Рафаил и Роберт Адельгейм. Шекспир был и до сих пор остается «удобен» всем. Шекспировские страсти у нас проходят через собственную историю во все времена и в искусстве являются своеобразным «клапаном», помогают, как говорится, «стравить пар» общественной жизни. Когда в 50-60-е годы прошлого столетия к нам стали приезжать шекспировские театральные компании с родины великого драматурга, наша публика смотрела эти постановки «со знанием дела», без всякого синхронного перевода.

Запомнились Пол Скоффильд, Лоуренс Оливье, Пол Роджерс, Барбара Джеффорд и многие другие. Сильное впечатление произвела игра Майкла Редгрейва в роли Гамлета, и, когда у нас, как бы в преддверие застойных лет, на киноэкране появился свой Гамлет – Иннокентий Смоктуновский, мы еще раз убедились, что Шекспир – это «наш автор». Однако вернемся в ООН, в эпоху «холодной войны». Уж очень в то время была непростая обстановка и дома, и в международных отношениях. И родилась идея провести специальный кинофестиваль, посвященный Шекспиру, благо к тому времени, как я уже сказал, советскими мастерами культуры в этом отношении было сделано многое.

Проводя импровизированную «инвентаризацию» советской «Шекспириады» мы обнаружили «Отелло» с Бондарчуком и Скобцевой и фильм-балет по этой же пьесе с легендарным Вахтангом Чабукиани. Были «Гамлет» и «Король Лир» в постановке режиссера гениального Козинцева и кое-что еще. Мы старались, как могли, избавить от зашоренных представлений о нашей стране международную аудиторию в ООН, состоявшую, понятно, не только из англосаксов, для которых Шекспир – это «святая святых», но и из представителей других стран, а также – неизменно – наших соотечественников, нередко людей очень знающих и по своему «бдительных» в отношении всего советского.

Один из них, в прошлом выпускник Петербургского университета и парижской Сорбонны, где он долго подрабатывал репортером-рецензентом балетных спектаклей местных газет, в своей домашней библиотеке только одному «Гамлету» отвел целую полку и поэтому дотошным образом следил за шекспировским текстом фильма в переводе Бориса Пастернака. В беседе со мной он выразил свое несогласие с переводом в сцене объяснений Гамлета с Офелией, которой принц датский предложил убираться в монастырь. «На самом деле, - говорил мой собеседник, - Шекспир мог иметь в виду заведение другого, сомнительного, типа, нежели монастырь, (например, «бордель», еще одно из значений английского слова «nunnery») учитывая развеселую, разгульную атмосферу, в которой ставились его пьесы».

Но конечно этот «лингвистический нюанс» не мог повлиять на общее впечатление от фильма у аудитории, загипнотизированной не только постановкой Козинцева и игрой актеров, но и удивительно достоверной шекспировской музыкой Дмитрия Шостаковича к этой картине. Понятно, что никакой синхронный перевод или субтитры к этим фильмам со знакомыми многим с детства образами и интригой не требовались. Шекспир на русском, который, кстати, уже некоторые в аудитории, помимо русскоязычных, хорошо знали, как, например, Энн Даниган, американская переводчица «Войны и мира», или изучали на курсах в Секретариате ООН или в американских университетах, вызывал не только неподдельный интерес, но и быть может невольное уважение. Ведь не все могли до этого даже себе представить, что в нашей стране этот автор так популярен.

Две мои знакомые американки откровенно признались, что Россия, где ставят такие фильмы, должна быть мощной интеллектуальной страной, а не той, убогой, какой они себе ее до сих пор представляли. Тем временем мой знакомый русский парижанин продолжал свой анализ фильма: «Пока не могу понять, - говорил он мне в перерыве между сериями, - какую из двух возможных версий роли Гамлета избрал Смоктуновский: сумасшедшего или человека, действующего по определенному плану?» Я так и не узнал его окончательное мнение, но до сих пор остаюсь под сильным впечатлением от того интереса, который вызвал наш Шекспир уже в прошлом веке.

Владимир СОКОЛОВ