О некоторых неожиданных прототипах героев романа "Доктор Живаго"

Среди персонажей романа Бориса Леонидовича Пастернака «Доктор Живаго» Павел Антипов-Стрельников выглядит, пожалуй, самым смутным, двойственным и сложным для интерпретации. Эту смутность подчеркивает двойная фамилия. И об эту смутность споткнулись уже две инсценировки романа. В обеих Павел представлен ходячим олицетворением «кровавого чекиста», что не имеет отношения к написанному писателем. При чтении невозможно не заметить авторскую любовь, окружающую Стрельникова, и даже восхищение. Правда, это восхищение не столько автора, сколько его героев, но если учесть, что Антипов-Стрельников – представитель «красных властей», да еще иметь в виду историю взаимоотношений с властями самого Бориса Пастернака, все это выглядит действительно странно. И вызывает у режиссеров неукротимое желание поправить, чтобы было «как надо». «Кровавый палач» Стрельников против «несогбенного интеллигента» Живаго. Но писателю-то надо было по-другому: «…присутствие одаренности, естественной, не знающей натянутости, чувствующей себя, как в седле, в любом положении земного шара». Возникает вопрос: почему «надо было» так, а не иначе?

Откуда возник образ Стрельникова и его странность, двойственность?Прежде всего, нужно напомнить, что в творчестве Бориса Леонидовича нередок мотив двойника. В «Докторе Живаго» это, в основном, двойники главного героя, уже являющегося до определенной степени «альтер эго» автора. (Что-то вроде Белкина при Пушкине.) Едва успевшего мелькнуть на страницах Юрочку Живаго сразу оттесняет двойник и ровесник. Одиннадцатилетний еврейский мальчик Миша Гордон, которому, так же, как Живаго, предстоит озвучивать авторские мысли, причем, наиболее мучительные. А четырнадцатилетний грузин Ника Дудоров и неведомая Надежда, пятнадцатилетняя возлюбленная! Только очень толстокожий читатель не заметит, что перед ним – Юра и Лара. Только изначально знакомые и полюбившие друг друга с детства. То, что должно было быть у главных героев, но чего не было, за них проживают Ника и Надя. Их влюбленность не имеет и не может иметь прямого продолжения. На страницах Нику и Надежду сменяют Лара и влюбленный в нее Антипов. Они и продолжают ту же историю, ту же «музыкальную» тему, которая приведет к Ларе и Живаго. В дальнейшем, когда Павел и доктор пересекутся на страницах романа, между ними ни разу не возникнет чувства ревности либо иного несогласия. Да и откуда? У Стрельникова и Живаго даже воспоминания одинаковы – то, что один начинает вспоминать, другой без труда может продолжить. И это странно. Если только не допустить, что «благородный» Живаго и «кровавый» Стрельников – один и тот же человек в разных обстоятельствах. Тем более и первая фамилия «Антипов» намекает на двойника доктора. Или…

Впечатления, хлынувшие вскоре потоком на бедного автора, пресекли замысел в корне. Неизвестна даже структура пьесы. Было написано всего два действия. Но намерение и узнанные факты остались в памяти и жили в воображении. Иначе чем объяснить, что отдельные линии судьбы француза XVIII века то и дело просвечивают в главном романе Пастернака, романе русской судьбы и русской революции? Просвечивают, как картина, записанная спустя тридцать лет другим полотном. Четырнадцатилетний мальчик, который влюбляется в пятнадцатилетнюю соседку, – уже удивительное совпадение. Что же до Стрельникова, то по должности, действиям и высказываниям он уже буквальный портрет знаменитого комиссара Конвента. История арестованного гимназиста, само описание комиссара при первой встрече с Живаго – парафраз главы из мемуаров Шарля Нодье (который, собственно, и был этим освобожденным и неблагодарным гимназистом).

Более того, Пастернак открыто намекает: «Дар, проглядывавший во всех его движениях, мог быть даром подражания. Тогда все кому-нибудь подражали. Прославленным героям истории». А как любопытны навязчивые характеристики Стрельникова как «беспартийного»! Это, по сути, повторение таких же навязчивых и довольно известных самохарактеристик Сен-Жюста: «Я не принадлежу ни к какой фракции, я буду бороться с любой из них» («В защиту Робеспьера»). Да и сам облик этого персонажа повторяет известные портреты: «мальчик с правильными чертами лица и русыми волосами, расчесанными на пробор»; «красиво поставленная голова, и стремительность его шага, и его длинные ноги в сапогах, может быть, грязных, но казавшихся чищенными, и его гимнастерка серого сукна, может быть, мятая, но производившая впечатление глаженой, полотняной». Не говоря уже про характер, цели и знаменитые по своей эффективности методы комиссарской работы. «Ясность понятий, прямолинейность, суровость принципов, правота, правота, правота. Стрельников – это Сен-Жюст! Неудивительно, что Павел видит Лару только при свечах. Ведь он из XVIII, а не из XIX и тем более не из XX столетия. И Живаго, любуясь свечой в окне, видит себя и Лару, отраженных в возлюбленных другого века. Вслед за своим прототипом Стрельников упускает и любимую, и ребенка. Вслед за Сен-Жюстом и Стрельниковым так поступает и Живаго. Комиссар заканчивает полным, искренним «самообвинением», в котором мало от обвинения и много от «революция заледенела». Правда, Сен-Жюст не воспользовался случаем бежать, да и курка не спустил, но весь роман состоит из множества музыкальных вариантов одних и тех событий, одних и тех же судеб, одних и тех же людей. Из парадигмы «что было бы, если бы…».

Но это противоречие кажущееся. Любая краска обогащает полотно. Строго говоря, культурный человек всегда соотносит личный опыт с опытом истории, по-другому он мыслить и не может. И в любом великом русском романе можно найти подобные же исторические и иноземные параллели, потому что это романы всего мира. Странно было бы сейчас, узнав один из маленьких секретов «доктора Живаго», чувствовать разочарование. Досаду оттого, что Пастернак, описывая комиссара, предпочел иметь дело со старинным другом, а не со своими современниками. Ведь выбери он их, кто знает, дошло бы дело до романа…