Кочующий шедевр

Конечно, автор стиха Шарль Бодлер, кумир декадентов, не знал русского языка. Гениальному французскому поэту вполне достаточно было владеть помимо родного языка английским. Но зато он знал и любил перечитывать одно русское произведение, изданное на французском. Желая выразить свое восхищение им и подражая ему, Шарль Бодлер и создал это стихотворение — тринадцатый по счету «цветок зла» из знаменитого сборника.

Вот начало вдохновившего его текста:

Правильно. 

Бодлер восхищался Пушкинскими «Цыганами» до такой степени, что прозаический перевод русской романтической поэмы снова сделал поэзией, только уже французской. Но кто перевел стихи Пушкина прозой? И почему?

Широко известна занятная история дружбы Проспера Мериме с Пушкиным. Как Мериме издал сборник взятых «с потолка» балканских песен, как Пушкин поверил в их подлинность и перевел под заглавием «Песни западных славян» и как Мериме прислал покаянное письмо. Но не все знают, что история имела далеко идущее и неожиданное для французской культуры продолжение. Мериме, очарованный Пушкиным, выучил русский язык, но не для общения с ним (оба знали по нескольку языков), а для перевода его творений на французский. В их числе были «Анчар», «Пророк», «Опричник», «Пиковая дама», «Гусар», «Выстрел» и «Цыганы». В сущности, Мериме пересоздал Пушкина заново, все, и поэтические творения тоже, переводя прозой. И, думается, не только потому, что не считал себя поэтом, равным Александру Сергеевичу. 

Французская культура — это культура изощренной формы, в том числе поэтической. И, думается, Мериме полагал, что идеальная форма Пушкинского стиха вряд ли будет нова для Франции. Актуальность Пушкина для французов была в другом, поскольку французская литература решала тогда иные проблемы. 

Сложившись к концу XVII века как язык таинства для утонченного меньшинства, искусство для избранной касты, — французская литература вскоре почувствовала все неудобство «ходьбы на котурнах». Был негласно, но жестко ограничен не только круг сюжетов и тем, подходящих для произведения, но и слова и язык, которыми оно должно было писаться. То, о чем сам Александр Сергеевич рассуждал так: «Французы и доныне еще удивляются смелости Расина, употребившего слово pavẻ («помост»)… И Делиль гордится тем, что он употребил слово vache («корова»)… Жалка участь поэтов (какого бы достоинства, они, впрочем, ни были) если они принуждены славиться подобными победами…» Т.е. французская литература оказалась куда более скованной аристократическими условностями, чем молодая русская (совершенно аристократическая по происхождению писателей). В этом и заключалась ценность, новизна и своевременность перевода Пушкина на французский язык. Мериме желал помочь родной литературе сломать застывшие рамки, открыть новые возможности, новые сюжеты, новых героев, новый язык. И это ему удалось. 

Да, нам Пушкин кажется застывшей классикой. Мы, скользя и отталкиваясь от гладкости пушкинского стиха, воспринимаем в первую очередь именно классическую ясность, каноничность формы, но французам XIX века, благодаря прозаичности переводов Мериме, Пушкин открылся с другой своей стороны — исключительно как новатор, открыватель новых тем и образов. 

Так что неудивительно, что один из крупнейших реформаторов французской поэзии — первый «проклятый поэт» — в середине XIX обратился за вдохновением и поддержкой именно к прозаическому переводу Пушкинских «Цыган». После Шарля Бодлера французская поэзия не была уже прежней. И, может быть, не без помощи Пушкина. Тем более что с того времени во французских стихах, от Рембо до Аполлинера и Кокто, цыгане стали символизировать поэтов.