Клетчатка

Прежде чем выяснять причины того или иного явления, надо его по возможности точно описать. Смерть романа – скорее лозунг, гипербола, намеренно спорное, провокативное утверждение, наподобие смерти автора. Но что-то серьезное произошло – то ли с самим жанром, то ли с ситуацией чтения, то ли с нами, читателями. Причем не вчера и даже не позавчера.

Давайте, для обозримости ограничившись родной литературой, попробуем припомнить, какой последний роман читали всем городом – так, чтобы его можно было обсудить с незнакомым человеком в очереди в поликлинике или в купе дальнего поезда. Вероятно, «Доктора Живаго» или «Жизнь и судьбу» – да и то эти произведения, как и романы Набокова или Газданова, попали к нам с большой – лет на тридцать – задержкой. «Мастер и Маргарита» – да, конечно, читали, одна из вершин ХХ века, но и он написан до войны. Юрий Трифонов – скорее повести; Андрей Битов после «Пушкинского Дома» – повести, Владимир Маканин самого читаемого периода – повести. Если идти уже по бесспорным вершинам конца ХХ века – «Москва-Петушки» Вен.Ерофеева, «Школа для дураков» Саши Соколова, Довлатов – поэма, повесть, сборники новелл – что угодно, но не роман. Пожалуй, последним «выстрелившим» романом можно посчитать «Альтиста Данилова» Владимира Орлова. Уходящая натура, 1980 год публикации, написан, стало быть, того раньше.

Между тем и сегодня издательства предпочитают романы (как джентльмены блондинок), стеллажи книжных магазинов прогибаются под тяжестью самых современных романов, но это каким-то образом – не то, о чем мы говорим. Либо глянцевая макулатура разнообразного жанра, либо трудночитаемая премиально-толстожурнальная линия. Нужно подобрать точное слово, характеризующее чтение Стивенсона или Достоевского, – конечно, тут мало будет увлекательности или занимательности. Скорее, полное погружение. Вот именно его недостает как маскультурному валу (там просто некуда погружаться), так и «серьезной» литературе – там излишне вязкая, плотная фактура как бы выталкивает читателя.

Об этом эффекте еще лет 20 назад прекрасно говорил (тогда еще не) главный редактор «Нового мира» Андрей Василевский – о возникновении литературы не для чтения и роли толстых журналов в этом процессе.

Как политик достигает успеха не среди всех жителей страны, а только среди тех, кто в принципе голосует, так и писатель или отдельное произведение завоевывает аудиторию среди тех, кто в принципе читает. Но если уж человек читает, он читал Булгакова и Достоевского. Скажем так, скорее читал Достоевского, чем Фета, и Булгакова, чем Багрицкого. Сегодня ситуация обратная: если взять человека, интересующегося современной литературой (круг в целом узкий, но мы сейчас не об этом), то для него не пустой звук – имена поэтов. Гандлевский, Кибиров, Чухонцев, Лосев, Цветков. Они в фокусе внимания. А вот романы букеровских лауреатов – нет.

Итак, фокус интереса внутри живой литературы смещается в сторону поэзии, малой прозаической формы, а внутри жанра романа происходит гибельное ветвление – на легкую и тяжелую литературу. Между тем, ни к «Преступлению и наказанию», ни к «Мастеру и Маргарите», ни к набоковскому «Дару», ни к стихам Мандельштама эти характеристики неприменимы. Если угодно, все перечисленные только что произведения парадоксально сочетают легкость (воздушность) и тяжесть (насыщенность). И, вероятно, только в этом парадоксальном сближении живет настоящая литература.

Если присмотреться внимательнее, легкий объем романа состоит из воспроизведенной действительности: герои пьют чай или вино, говорят, едут из пункта А в пункт Б, дерутся, играют в карты и т.п. Этот слой мы можем назвать беллетристикой и уподобить клетчатке. Конечно, и он – по языку, по фактуре – неодинаков у Льва Толстого и Луи Буссенара, но тотальный успех перевода романов на множество языков наводит нас на мысль, что не в языке дело. Отличие великого писателя от просто беллетриста – в идеях, которые он вводит в свой роман, в действительно неожиданных сюжетных ходах (как, например, то, что Раскольников так и не вернулся за награбленным добром – никакой беллетрист на месте Достоевского не допустил бы такой алогичности), в детали, в объемности образов. Знаменитая оговорка Каренина – пелестрадал, – открывающая на миг его душу… Вы, вероятно, уже ухватили мою главную мысль: этих тяжелых достоинств в количественном отношении довольно мало; это вроде как витамины и белки, впрыснутые в обильную клетчатку жизнеподобной фактуры романа. Без этой клетчатки и романа не будет.

Давайте поставим вопрос ребром: так ли ценна эта клетчатка в начале ХХI века? Для наглядности воспроизведу ее образец.

Волков барабанил пальцами по столу. Петров подошел сзади и положил руку товарищу на плечо.

– А! О, как ты точно… Ну, как твои дела?

– Жив еще, а в наши годы это уже достижение, – ответил Петров, садясь между тем на свободный стул.

– Да ладно, какие наши годы.

– Не скажи.

Подошла официантка с блокнотиком в руке.

Отметим, кстати, что это может быть проба материала из бульварного «психологического» романа, может – из боевика, а может (не смейтесь!) – из «хорошего», настоящего, серьезного романа. Так, по ложке, блюдо не определишь.

Итак, самоценна ли клетчатка воспроизведенного действия и диалога? Думаю, скорее нет. Как фотография освободила художника от задачи копирования действительности, так и воспроизводительную функцию литературы взяло на себя – даже не кино, а домашнее видео. Плюс к тому – общедоступность диктофонии и расшифровки. Техника позволяет потребителю воспроизводить куски жизни (в том числе текстуально) без помощи литературы. Что освобождает романиста от необходимости писать роман, нагонять легкий объем.

Все же возвращаясь к вопросу – мы не можем ответить за всех однозначно да или нет. Но важно, что ответ постепенно вызревает внутри конкретного читателя. А также – автора. Беллетрист гонит клетчатку, которая все еще пользуется спросом.

А писатель научается впрыскивать белки и витамины в пустоту, непосредственно на белый лист. Остается контур романа («Невыносимая легкость бытия» Кундеры), а чаще – повесть, рассказ, стихотворение. Вмещающие в себя полезное содержание романа.

Леонид КОСТЮКОВ