Проблема и решение

Есть такое словосочетание — «проблема перевода». Оно часто употребляется филологами, а простому читателю, скорее всего, непонятно. Ну, перевели какой—то текст с языка на язык, а в чем тут проблема-то?

На книжном рынке этой проблемы совершенно нет: он наводнен зарубежной литературой, переведенной на русский язык, причем в выходных данных значится имя автора в русской транскрипции (пишется, как слышится) или транслитерации (каждая буква латиницы замещается подходящей кириллической) плюс такое, например, сообщение: «Пер. с фр.». То есть «перевод с французского» — и все, автор перевода не указан. Так делают, когда переводчиков много: каждому дается по главе, в короткий срок появляется книжка, переводчики кладут в карманы скромный гонорар, а слава достается автору. Если это роман с захватывающим сюжетом, непритязательный читатель может и не заметить, что одна глава в нем написана длинными предложениями, а другая короткими, в третьей Андре превратился в Эндрю, четвертая читается быстро, будто кино смотришь, а пятую, наоборот, никак не можешь дочитать.

Но «проблема перевода» — не в этом. Хотя это тоже проблема, и серьезная — падение культуры перевода.

В советское время, когда свободного книжного рынка не было, вал не гнали и сверхприбыли не искали, к переводам относились совершенно иначе. Никто никуда не спешил, а качеством очень даже интересовались. Ответственная комиссия отбирала зарубежных писателей, достойных быть у нас прочитанными, и поручала переводы их текстов признанным мастерам художественного слова как высокую культурную миссию. Как правило, это были писатели стран социалистического лагеря, а если капиталистического — то непременно коммунисты или сочувствующие. Естественно, одно произведение переводил один человек. Для мастеров, часто бывших в конфронтации с властью, это зачастую был единственно возможный заработок, и он был вполне весомый. Советская школа художественного перевода была очень сильной. Отчасти потому, что занимались этим лучшие писатели, отчасти потому, что родоначальник советской школы перевода Михаил Лозинский — выходец из знаменитого гумилевского «Цеха поэтов», традиции и приемы которого унаследовала его школа.

Но «проблема перевода» не в том, что настоящие шедевры мировой литературы не доходили до советского читателя, а доходила политически «правильная» гиль, и не в том, что и Пастернак, и Ахматова, и Мандельштам, и Заболоцкий, и многие другие талантливые люди занимались переводом, когда не имели возможности издавать оригинальные книги. Это тоже проблемы, но совершенно другие.

Проблема перевода в том, что он в принципе невозможен.

Художественный перевод — факт не столько той литературы, которую представляет переводимый автор, сколько той, которой принадлежит переводчик. Ведь что такое перевод? Это максимально точная передача смысла сказанного. А что такое художественный текст? Это особый выбор слов для передачи смысла и их особенная постановка. Такая, чтобы — ах! Как сказал У. Колридж, «лучшие слова в лучшем порядке».

Но ведь в каждом языке слова свои. Лучшие слова одного языка в другом звучат совершенно иначе, а уж их порядок вообще диктуется грамматическим строем. Большинство наших многосложных слов в английском превращаются в короткие, односложные. В польском и французском — все ударения на последний слог, и стихи звучат барабанно, поэтому там давно отказались от регулярного ритма и рифмы, перейдя на верлибр; но как переводить на эти языки нашу классику? Как донести до них лирику Пушкина? Непереводимо!

А что переводимо? Переводится то, что одинаково в художественном и нехудожественном тексте: сюжет, смысл, образ. А красота не переводится.

Вот и стоит переводчик перед дилеммой: переводить сами слова или впечатление от текста. Если перевести слова — получится унылый прозаический текст, который никак не эквивалентен тому, что написал иноязычный художник слова. А если перевести впечатление, придется уходить от точного смысла слов, которыми художник пользовался, довольно далеко.

И вот берем мы знаменитую антологию «Английская поэзия в русских переводах XIV—XIX века» (М.: Прогресс, 1981). Кого мы там читаем: Донна и Бернса, Шелли и Китса, Байрона и Шекспира? Ничего подобного. Мы читаем русских поэтов, которые изложили стихами то, что оставили в их чутких душах прочитанные по-английски тексты. Мы, не знающие английского, не можем получить такой след на душе, а они нам помогают, стараясь по возможности близко переводить сами слова. Или не стараясь — Пастернак, например, с этим не заморачивался, его переводы — это его оригинальные стихи, на которые его натолкнул переводимый поэт. И не один он таков: когда моя подруга сдавала экзамен по иностранной литературе переводчику Пруста В. Микушевичу, ей попался Шекспир, и она решила блеснуть — стала читать наизусть один из сонетов. Микушевич поморщился и сказал: «Не читайте мне Маршака, я его не люблю».

Представить, что написал иноязычный мастер, можно только сопоставляя разные переводы, вот почему в антологиях даются несколько вариантов перевода одного стихотворения, выполненных разными переводчиками. Тогда, как в перекрестье нескольких прожекторных лучей, зыблется нечто стоящее ЗА словами, что совпадает во всех переводах, если они хорошие.

Наша литература неслучайно великая. Проблему перевода она решила легко и изящно, поскольку всегда отличалась умением впитывать лучшее из других литератур, делая это СВОИМ достоянием. Батюшков, привнесший в русскую литературу итальянское бельканто, и Карамзин с его готическим мраком — великие РУССКИЕ писатели. Баллады Жуковского — это не Бюргер в переводе на русский язык, это факт русской литературы. «Горные вершины» вышло у Лермонтова настолько удачнее, чем у Гете, что считается оригинальным стихотворением, а не переводом. И это не единственный случай улучшения оригинала переводом: популярность в России прозы Джерома Д. Сэлинжера — целиком заслуга знаменитой переводчицы Риты Райт-Ковалевой.

Так что на вопрос, решается ли проблема перевода, каждый, кто этим занимается или собирается заниматься, отвечает сам — в зависимости от своего литературного дара.

Анна КУЗНЕЦОВА