Опухоль системы

Согласитесь, часто бывает, что по стихотворению (рассказу, роману, песне, фильму) довольно быстро можно распознать механизм его (ее) устройства. Приблизительно – или даже точно – предсказать дальнейшее течение. И тут не знаю, как вам, а мне становится скучно, потому что сильное художественное впечатление всегда замешено на изумлении. А очевидный алгоритм не изумляет.

Дальше я буду говорить о литературе, хотя явление, повторяю, междисциплинарное, и последующие тезисы легко могут быть обобщены на смежные роды искусств.

В качестве системы, порождающей текст, может быть перечисление или перевод в широком смысле, например, история гражданской войны, методично переложенная в фэнтези. В каком-то отношении такой системой является стихосложение, сама по себе опора на метр и рифму. Между тем, вялый текст, не имеющий достоинств прозы, будучи изложенным ямбом, не становится ни прозой, ни поэзией.

Общее чаяние таких текстопорождающих систем – получить художественный объект, не прилагая творческих усилий. Точнее, приложив одноразовое усилие – сконструировать автопилот, а потом довериться ему. Бессмысленность такого рода систем хорошо понимают люди, имеющие отношение к литературе.

Действительно, такая деятельность была бы хоть как-то осмысленна, если бы стране остро не хватало прозы и стихов, причем даже второго и третьего сорта. Как если бы речь шла о штанах и платьях – модельные варианты, конечно, хороши, но нужен и поток, конвейер. На деле же стихов и прозы безотносительно к качеству производится примерно в сто тысяч раз больше, чем надо (я не шучу).

Творческий импульс – все же не редкое явление в жизни автора, в той или иной степени одаренного. И писать без этого импульса – абсурд. Именно внутренне творческий, непредсказуемый характер деятельности поэта или прозаика мешает делу жизни превратиться в профессию. Ведь профессия основана на умении, на гарантиях, на системе, в конце концов. К массовой литературе это имеет отношение, к литературе в полном смысле слова – нет.

А как быть с литературными профессиями – штатного критика, редактора, издателя? Здесь уже есть обязательства, есть ритм работы – неделя, месяц, год. Получается легкая нестыковка. Поэт в полном праве не писать месяц и даже полгода, сославшись на отсутствие вдохновения. Несколько поэтов – тоже. А редактор отдела поэзии литературного журнала обязан ежемесячно давать обусловленный объем живых, интересных стихов. И если не даст, его уволят.

На первый взгляд, тут может спасти закон больших чисел. У двадцати поэтов творческий простой - так другие двадцать, наоборот, на подъеме. Но не всякое искреннее и подлинное горение приводит к шедевру. Ярчайших удач всегда недостаток. И редактор вынужден добирать объем уже нормальными стихами – страшноватое словосочетание, но реально звучащее в редакционных помещениях.

Вкус, по сути, пасует: то, что вызвало сильные эмоции, уже отобрано, и этого не хватило. Теперь в дело вступает опыт – он вырабатывает систему критериев, по которой редактор отличает «хорошие» стихи от «плохих». Точно так же и критик постепенно вырабатывает собственную систему – что-то вроде универсального списка вопросов к художественному тексту.

Казалось бы, что плохого? Ведь этот список вопросов касается самого важного в литературе по представлению критика, а кому нужен критик без собственных представлений – или занимающийся не важным на свой же взгляд?! Понятно, что аналоги систем возникают у издателя, составителя, словом – у всех людей культуры, посредников между читателем и автором.

Чтобы увидеть зону несостоятельности этих систем, давайте оценим степень новизны очередного литературного явления. Давайте попробуем выработать систему критериев для оценки художественной прозы на основе чтения Пушкина, Гоголя и Лермонтова, а потом пропустим через эту систему прозу Достоевского. (Впрочем, в одной из статей это уже сделал Юрий Трифонов). Реплики растянуты и переходят в монологи, чем-то сходные у разных героев. Сюжеты, с одной стороны, бульварные, с другой – нестройные, топчущиеся, идущие по кругу. Описаний практически нет…

Хорошо. Признаем (опираясь не на критерии, а только на живой вкус, на восторг), что Достоевский – гений, изменим систему, впустив туда в качестве ориентиров его и Толстого. А теперь по тем же критериям оценим Чехова. Точно так же не опознаются на основании готовых канонов Зощенко, Платонов, Булгаков, Довлатов, Вен. Ерофеев, Саша Соколов. В поэзии – Мандельштам, Слуцкий, Бродский, Вс.Некрасов.

Действительно новое произведение не по-новому отвечает на известные вопросы (содержательные и эстетические), а формулирует новые. Собственно, здесь и обнаруживает свою несостоятельность система критика. По-хорошему, он должен встретить новую вещь «пустым», с белого листа. Наш список (впрочем, вполне очевидный) хорошо иллюстрирует, как постепенно крепнет редакторская система, точнее, как она вытесняет вкус редактора.

Достоевский или Чехов, при всей своей новизне, на ура принимаются современными им журналами и издательствами. Довлатов, Ерофеев, Бродский, Соколов и Некрасов – уже вне игры. Поверхностно было бы все свалить на советскую идеологию и цензуру – множество вполне нейтральных произведений Довлатова, Бродского и Некрасова наводят на мысль именно об эстетическом просчете.

Худшее в редакторской или критической системе – то, что они очевидным образом поощряют системы текстопорождения. Система критериев редактора довольно проста, да он ее и не скрывает. Более того, она достаточно универсальна, то есть мало меняется от «Знамени» до «Октября». И если автор (прозы или стихов) ставит своей целью публиковаться в толстых журналах, ему надо только попасть в формат – и дальше спокойно повторять достигнутый результат. Нет нужды говорить, как мало это имеет отношения к творческому поиску.

Так же и система вопросов критика довольно понятная и универсальная. И где есть вопросы, там явственно проступают положительные ответы. И возникает искушение удовлетворить такого системного критика. Ясно, что оно возникает не у лучших и самостоятельных авторов. Вот и получается, что поощряются зачастую далеко не лучшие, а те, кому нравится поощряться.

Литература глубоко внесистемна. Нормальный, крепкий инженер, терапевт или учитель нужны обществу. Нормальный поэт не существует, как и нормальные стихи. Именно поэтому разнообразные системы, возникающие вроде бы на периферии, в служебных областях, начинают неуклонно вытеснять вкус и творческий элемент и отзываются системной деятельностью в самой сердцевине литературы.  

Леонид КОСТЮКОВ