Советский философ

Михаил Лифшиц. «Либерализм и демократия». — М.: Классика ХХI века, 2008;

Михаил Лифшиц. «Почему я не модернист?». — М.: Классика ХХI века, 2009;

Михаил Лифшиц. «Что такое классика?». — М.: Классика ХХI века, 2009;

Михаил Лифшиц. «Varia». — М.: Grundrisse, 2009.

Переиздали целых четыре его книги, вокруг которых состоялось немало интеллектуальных семинаров и открытых дискуссий с участием ведущих российских теоретиков современной культуры. В этом году возникла даже некая локальная «мода на Лифшица» в гуманитарных кругах. Удивительно, что человек с уникальным диалектическим умом и доскональным знанием эстетических теории, знавший все тонкости развития мировой философии, не принял «оттепели» и был в своих вкусах убежденным «сталинистом» и «соцреалистом». О чем бы ни писал Лифшиц в своих книгах: очерках Мариэтты Шагинян, фотографиях Родченко, прозрениях Канта и Гегеля или проблемах мимикрии у насекомых и людей — он почти всегда говорил о теории культуры, историческом назначении прекрасного, позиции художника и смысле соревнующихся «моделей искусства».

Не секрет, что всю свою жизнь, то есть вплоть до начала 80-х, Лифшиц был наиболее «высоколобым» из советских критиков западного авангарда, модернизма и отечественного «неофициального искусства». С его точки зрения, весь «модернизм» и вообще «контемпорари арт» есть выраженное отвращение западного человека к самому себе, отказ от сознательности в пользу эксцесса и экстаза, вторичное, т.е. добровольное, варварство интеллектуалов, проявление абсурдности и трагической античеловечности декадентского и «буржуазного» мира, игнорирование типического и общего в пользу случайного и специфического. В «модернизме» для Лифшица нет главного — позитивного узнаваемого героя и понятной модели спасения, как это было в традиционных формах искусства, начиная с античности и заканчивая классическим романом девятнадцатого века. Философ любил и ставил всем «формалистам» в пример прозу Михаила Булгакова.

Позже ценил советского еще Солженицына, а в живописи выделял Нестерова. Большие надежды возлагал на Андрея Платонова, с которым дружил много лет и в котором видел советский выход из литературных тупиков «авангарда», с одной стороны, и низкопробной отработки «партийного заказа», с другой. Из классиков Лифшиц предпочитал Достоевского и других «великих консерваторов», находя их «традиционализму» самые парадоксальные оправдания в марксистской риторике. Так что, если не предвзято оценить его вкусы, это скорее патриотизм, чем «соцреализм», вопреки всем расхожим штампам. И если снисходительно отнестись к слову «буржуазный» в его работах и понять его как синоним слова «западный», перед нами вдруг окажется вполне почвенническая, реалистическая, без всяких «социализмов», критика западной культуры двадцатого века на самом высоком профессиональном уровне.

Если бы это было не так, кому сейчас были бы интересны все эти его «советские претензии» к авангардистам? Будто специально рифмуясь с идеями Лифшица, входит сейчас в большую моду Дейнека — один из отцов «соцреализма» в живописи. В этом году ему — 110 лет, у него — две большие столичные выставки, одна из которых едет потом в лондонскую «Тэйт Модерн». Дейнека прошел путь от довольно авангардных форм наглядной агитации к стопроцентному «имперскому реализму». То есть его биография — прямая иллюстрация к эстетическим идеям Лифшица. Рискнем предположить за всем этим некую общую тенденцию: вслед за «советским авангардом» растет внутренний и внешний спрос на «советский реализм», причем реализм этот больше не воспринимается как интересный туристам кич через запятую с матрешками, но понимается вполне серьезно, как полноценный стиль со своей интригующей философией.

Наши критики, издатели и вообще «интеллектуалы», перечитавшие Лифшица новыми глазами (а многие из тех, что моложе, и прочитавшие впервые), наконец-то готовы признать «соцреализм» частью российской национальной культуры, без которой мы никогда не сможем объяснить самих себя, а вовсе не страшноватым отклонением с «магистрального пути», которым шло более «нормальное» человечество. Массовый читатель и зритель, впрочем, никогда особенно от этого «пугающего прошлого» и не отказывался. И, как это часто бывает, «интеллектуалы» дозрели в своих выводах до тех же знаний, которыми всегда располагал не мудрствовавший лукаво «народ», или, выражаясь менее пафосно, «массовый потребитель культуры».

Андрей ЯМЩИКОВ