Стремительный синий

Леонид Костюков. Снег на щеке: Книга стихов. – М.: АРГО-РИСК; Книжное обозрение, 2009. – 48 с. – Книжный проект журнала «Воздух», вып. 42.

Стихи Леонида Костюкова воспринимаются как продолжение стихотворения Сергея Гандлевского, последняя строка которого — «Короче говоря, я безутешен». Гандлевский останавливается – Костюков продолжает, безнадежность возводится в квадрат и парадоксальным образом, как свет в конце туннеля, появляется надежда. В данном случае я говорю без иронии. Стихи Костюкова также не ироничны, они, я бы сказала, пристально серьезны.

Они похожи на взгляд человека, приговоренного к жизни. Он знает почти все о жизни, ее изнанке, и знает, что часто выхода нет, но он должен жить. В этом долженствовании есть оттенок трагизма, но это именно оттенок — не более. Однако этого оттенка хватает, чтобы в плохую минуту сказать:

Дождь все лил, сводя ручейки в ручей,

и в сиротстве бедных его вещей,

в каждой мелочи проступала смерть,

как когда-то из вод — твердь.

В рифме «смерть — твердь» нет открытия, она чуть ли не державинская, но от этой рифмы — холодок по коже. Костюков лаконичен. Это утверждение, на первый взгляд, выглядит несообразностью — в книге есть раздел «Длинные стихотворения» (там — и сценарий, и рассказы в стихах), однако я настаиваю на этой мысли. Костюков доводит сказанное до конца, и дистанция между зародышем мысли, ее развитием и окончательным умозаключением предельно коротка. Иногда отправная точка слита с конечной:

И тут я вспомнил, как давно,

Привычно подавляя стон,

Пытался распахнуть окно,

Искал напрасно телефон,

Короче, умер. <…>

О смерти автор говорит без надрыва, а как-то, я бы сказала, стоически. Он не заговаривает смерть, не пытается от нее защититься, не выгадывает себе компенсацию за пережитую утрату. Это, скорее, взгляд сверху. Не случайно в сборнике есть стихотворение про самолет — будто в pendant пастернаковскому «Летчику». И будто споря с Пастернаком, Костюков говорит:

В сияющем салоне он способен один

услышать диссонансы в стройном гуле турбин.

Он видит, как клубятся облака за бортом,

он знает, что случится потом.

Минут через пятнадцать это каждый поймет,

ну а пока он выпьет и обратно заснет.

Если у Пастернака летчик – метафорический и все стихотворение написано ради хрестоматийного «Не спи, не спи, художник», то у Костюкова летчик реален, он спит, и надвигающаяся катастрофа неотвратима.

И если это ад, то что ж душа не горит,

а если это рай, то почему не парит?

Костюков часто выясняет отношения между раем и адом, между жизнью и смертью. В его романе «Великая страна» черт — вроде марионетки, неубедителен, а Бог часто не всесилен. Так же и в его стихах, отсчет ведется от человеческой души, хотя душа эта, несомненно, имеет некое идеальное происхождение, во всяком случае прямохождению, как и тело, обучена. Предмет описания, повторюсь, — «Необъятные просторы с недоступной высоты». Взгляд с птичьего полета — это что-то тютчевское («Как души смотрят с высоты на ими брошенное тело»), раннемандельштамовское («Позади густой туман клубится»), из поэтов парижской ноты с их «тающим звучанием». Небеса у Костюкова вовсе не обетованные, они тоже, как земля под ними, чреваты катастрофою (см. выше).

Если даже поймешь геометрию линий,

Если даже утешишься частной судьбой,

Ты вернешься туда, где от века и ныне

Продолжается вязкий торжественный бой.

Где тускнеет и гибнет стремительный синий,

Превращаясь в пустой голубой.

Елена ГРОДСКАЯ