Слезинка старушки

Повесть Эргали Гера «Кома», напечатанная в сентябрьском номере журнала «Знамя» в прошлом, 2009, году, в последние две недели часто упоминается в культурных новостях — после оглашения шорт-листа премии Ивана Петровича Белкина, присуждаемой за лучшую повесть года, именно ей прочили лауреатство, и совершенно заслуженно. Но фортуна распорядилась иначе, лауреатом стала другая повесть, не менее достойная, хоть и совершенно другого типа.

Тут в премиальный сюжет вмешались ревнители литературного благочестия, да так неумно, что лауреат отказался от премии, а символом этого самого благочестия сделалась ни в чем не повинная повесть тишайшего Эргали Гера, которую теперь, по закону маятника, начнет громко хаять партия защитников ни в чем не повинного лауреата… Все это — из области окололитературных курьезов. А хочется поговорить о литературе. Например, о повести Эргали Гера, на мой взгляд, действительно очень хорошей и к спору, что лучше: Аполлон Бельведерский или печной горшок, — отношения не имеющей: красивое и полезное в повести сбалансировано.

Заглавие сразу выдает читателю, еще не погрузившемуся в сюжет, базовую метафору подтекста: кома, беспамятство, летаргический сон, в котором пребывает общество, отвергнувшее своих стариков. Первая же фраза: «Родом Кома была из Рыбинска — города, голодать в котором поистине затруднительно» — виртуозно, одной линией набрасывает сразу и монументальный образ героини по имени Комэра, и главную характеристику времени, давшего ей имя и характер: не голодали тогда разве что в местах, изобилующих дарами природы. «Не думай о себе» — заклинание тех поколений: в заботе об окружающих легче переносить голод, холод, болезни, которые нечем лечить, хроническую неустроенность скудного быта.

Жить становилось лучше, веселее, росла телом и духом и статная Комэра Протасова: староста комнаты в институтском общежитии, комсорг курса, отличница, разрядница по лыжам и альпинизму… «В шестьдесят втором, что ли, в последний раз сходила с ребятами на Кавказ, потом повесила ледоруб на стенку. Здесь заканчивается биография и начинается жизнь. Крепись, читатель». Печальная улыбка автора, на которую вдруг набредаешь между строк, кладет на конструктивный дейнекинский рисунок лирический мазок. Жизнь — это не биография. Если биографию можно сравнить с энергичным восхождением в гору, то жизнь — со спуском по другую сторону горы, когда с каждым шагом силы иссякают, и — где на четвереньках сползешь, где на пятой точке съедешь, а где кубарем скатишься. Повесив ледоруб на стену, Комэра Георгиевна в два абзаца состарилась.

И вот — девяностые. Спортсменка-комсомолка-активистка-альпинистка как-то вдруг оказалась на пенсии без гроша за душой, в двухкомнатной хрущевке — единственное, что заработала за жизнь, — вдвоем с хромым великовозрастным сыном, архивным юношей 70-х, тащившим тогда в дом всю запретную литературу, а русскую правду с Христовой — «отдай все и иди за мной», — в отличие от Комы, не отождествлявшим. Другое поколение, голодавшее лишь интеллектуально. И примкнула отравившаяся новой правдой Кома к первым попавшимся энтузиастам, которые спасали Россию добрыми делами — например, разбирали свалки. А после этого слушали речи отца Николая — энтузиасты оказались сектой, хотя называть себя требовали православным орденом. Разницы тут было столько же, сколько между пропиской и регистрацией.

Речи у их лидера были такие, что Коме впервые за долгие годы стало спокойно и хорошо. Именно в этом состоянии они с сыном, не сразу, но тоже втянувшимся в утопию, продали свою хрущевку, переселившись, в общежитие к себе подобным, похожим образом туда попавшим, — убираемые орденом пустыри и свалки уже раскапывались под фундаменты для небоскребов, в которых должно было сосредоточиться царство Святого Духа на грешной земле. И тут разворачивается действо, подобное платоновскому «Котловану», с той несущественной разницей, что на энтузиазме, подкрепленном для начала хотя бы складчиной, дворцы будущего из ям поднялись. Несущественной потому, что большинство квартир были проданы на сторону.

И вроде бы злого умысла не было: дефолт не позволил достроить вскладчину. Может, и так, кто его знает. А у Комы и сына квартиру сначала отобрали одну — им как активистам ордена две полагалось. Одну отобрали, от второй Кома сама нечаянно отказалась, произнеся бездумное «я своих не брошу» и без перехода, по привычке заботиться об окружающих, замолвив свое веское слово об одной преданной ордену матери-одиночке. А потом за базар пришлось отвечать. А потом лидера секты, виновато пообещавшего в светлом будущем всех-всех-всех членов ордена обязательно обеспечить квартирами — вот только еще пару пустырей расчистят и пару зданий возведут, — арестовали по искам потерявших веру. Так вслед за верой, потерянной единицами, пропала надежда для всех. Только Коме уже было не до того: пришло новое измерение беды — у ее сына нашли рак. Пока она ходила по вагонам, собирая по грошику деньги на операцию, он жил Святым Духом.

Но тут мать-одиночка, поселенная в их квартиру, отдала Коме деньги, которые накопила на мебель. Операцию тут же назначили. После нее сын Комы умер, не приходя в сознание, а Кома вскорости замерзла на его могиле, успев назадавать Богу вопросов и проклясть человечество. Все образы повести имеют расширенный смысл: сюжет здесь — развернутая метафора развития постсоветского общества. История построения благоденствия на слезах стариков, когда-то отказывавших счастью в праве быть построенным на слезинке ребенка, а теперь обманувшихся в своих идеалах, ограбленных и отвергнутых собственными счастливыми внуками.

История эта, трагическая и страшная, очень тонко интонирована — легкость авторской интонации снимает излишки напряжения, враждебного читателю: все не в лоб, и никакого пафоса, просто на дворе — чума, на траве — дрова, мы сидим у камина и складываем декамерон. Ни на один из возникающих по ходу вопросов не дается здесь утвердительного ответа: обманули людей или так получилось? Хотели ли их лидеры как лучше или сразу рассчитывали на «как всегда»? Здесь важно другое — сами люди в переливах своих проявлений. У читателя при этом — полная свобода выбора возможных ответов. А это самый верный признак настоящей литературы. Кстати, Комэра – это Коммунистическая Эра, были тогда модны такие имена.

Анна КУЗНЕЦОВА