«По рисунку палешанина…»

В московском частном музее «Дом иконы на Спиридоновке» открылась любопытная выставка с очень неточным названием — «Россия в лаковой миниатюре». Здесь представлены иконы, главным образом XIX века, из Палеха, Мстёры и Холуя, а также продукция мастеров из тех же — плюс Федоскино — художественных центров, но уже двадцатого столетия: расписные лаковые шкатулки и панно. Название выставки не попадает в цель, во первых, потому, что иконная часть экспозиции никак не менее важна и интересна, чем «миниатюрная». Во-вторых, посвященнной-то экспозиция получилась — наверняка независимо от воли устроителей — и не иконе самой по себе, и не миниатюрам, но парадоксальному сближению довольно далеких вещей — на что вообще богата была советская эпоха.

 Итак, с одной стороны — лаковая миниатюра. Русских корней тут при всем желании не заподозришь, происхождение ее китайское и японское. Где-то в конце XVI века лаковая роспись, в том числе и миниатюра, становится известной в Европе. И Россия тут почти не запаздывает, уже покои деревянного дворца Алексея Михайловича в Коломенском оформляются в подобном стиле, который назывался тогда откровенно: «роспись на китайское дело». Мода быстро распространилась за дворцовые пределы, и лакирный промысел прижился на русской почве так естественно, как будто был здесь всегда: знакомые каждому хохломские ложки-миски были известны уже в XVII веке.

 Через сто лет был сделан следующий решительный шаг в развитии этого вида художественной деятельности. Купец Коробов в селе Данилкове (ныне вошедшем в подмосковное Федоскино) организовал производство табакерок из папье-маше. На табакерки здесь наклеивали небольшие гравюрки, покрывали лаком, получалось красиво — народу нравилось. Но через пятьдесят лет гравюрки, похоже, приелись — и на коробочках стали уже честно писать масляными красками, достигая довольно тонкой работы. Надо заметить, что пейзажи, которых очень много на федоскинских шкатулках сегодня, тогда популярностью особой не пользовались, а востребованы были главным образом жанровые сценки. Многие из них воспроизводятся по старым образцам и современными мастерами.

Запомним важное: производство лаковых шкатулок из папье-маше до большевиков было — ну, из существующих сегодня центров этого ремесла — только в Федоскине. При этом икон в Федоскине не писали, религиозных мотивов на шкатулках не появлялось, и сама техника росписи с традиционными иконными письмами не имела ничего общего. 

 С другой стороны — иконные школы Палеха, Мстёры и Холуя. Возникшие в XVI, XVII, XVIII веках, наследовавшие византийским и старым русским иконным письмам, в частности строгановскому, знаменитому своеобразной утонченностью и тонкой проработкой детали, эти школы — в ряду последних в истории русской иконописи. Их существование и развитие было прервано большевистским переворотом и сопутствующей антирелигиозной агрессией в жизни и культуре. Надо сказать большое спасибо организаторам выставки в первую очередь именно за ее иконный «полюс» — человеку, интересующемуся иконами, здесь есть с чем ознакомиться. Других тематических выставок, посвященных этим поздним школам, я в последние годы не припоминаю. 

 Но, когда большевики иконы писать запретили, вчерашние иконописцы в этих художественных центрах (не все, думаю, — однако многие) довольно быстро нашли, к чему приложить руки и талант. И произошла удивительная, на мой взгляд, вещь. При поддержке властей — которые новые ремесло и производство одобрили — они занялись лаковыми панно и все теми же шкатулками. Но почему? Бог ведает. Мода на эти вещи, как уже отмечалось, миновала — и не имелось твердых гарантий, что в результате социальной революции непременно возродится. Да и какая связь между традиционной русской иконописью и пришедшей с Дальнего Востока лаковой миниатюрой? Ни в Палехе, ни в Мстёре, ни в Холуе не было икон, писанных золотом и красным на черном фоне. Да, миниатюрная проработка присутствует на некоторых иконах, но и только, в остальном они вполне каноничны, и нужно быть достаточно искушенным зрителем, чтобы выделить на взгляд, например, мстёрскую икону среди многих иных в соответствующем зале какого-нибудь областного музея. 

 Именно этот вопрос тут же возникает, стоит освоиться в пространстве выставки. Налицо очевидный и очень странный, мне кажется, культурный кульбит, у которого должны быть серьезные причины — прежде всего социальные. Да, революция перемешала социум, выдвинула на первый план «культурного потребления» иных людей с иными запросами. Но маловероятно, что именно революция создала общественный слой, который испытывал эстетическое наслаждение, созерцая написанных золотом на черном Садко, морского царя и персонажей русских сказок. Надо полагать, в каком-то виде этот эстетический запрос существовал и прежде. Однако же до революции не производили лаковых морских царей. А после революции — стали, и сразу нашелся зритель-покупатель. Или эти люди раньше просто не могли платить деньги за художественные предметы такого рода? Но русское общество не было таким уж нищим. А поменявшие статус социальные страты не разбогатели после переворота так уж быстро. За всем этим угадывается интересная проблема для культурологического, да и исторического исследования, которое, возможно, когда-нибудь будет осуществлено. 

 Налаженное при советской власти довольно массовое художественное производство в области лаковой миниатюры первое время еще держалось за свои иконные начала — декларируется эта преемственность и сейчас. Так, первое панно в стиле, который сегодня легко опознается как Палех — все те же черный фон, золотой и красный цвета, — было создано в начале 20-х годов и называлось «Адам в раю». Религиозную тематику советская власть по своему обыкновению быстро прикрыла, однако в миниатюрах — особенно палехских — действительно сохранились некоторые характерные иконописные черты, главным образом в способе изображения «палат», коней, растительности и воды. Все это существует и сегодня в росписях на ставшие традиционными для советской лаковой миниатюры сюжеты: сказочные, былинные, из древней русской истории или из новой, но поданной стилизованно (я, например, с детства помню имевшуюся в каком-то доме, куда меня порой водили в гости, палехскую шкатулку, на которой был изображен Ленин в кепке, характерно жестикулирующий открытой ладонью с отставленным большим пальцем, красноармейцы, броневик, чуть ли не штурм Зимнего — и все это в самом что ни есть традиционном декоре с угловатыми «горками» и изящно поднимающими переднюю ногу лошадками). 

 Вообще этому художественному промыслу была назначена отчетливая идеологическая задача. Он стал практически «визитной карточкой» советской России, должен был обозначать преемственность с традиционной русской культурой. Многочисленные расписные шкатулки, заполнявшие и валютные «Березки», и магазины сувениров для совграждан обретали своеобразное и многоуровневое бытование, фигурировали в качестве «ценных подарков» разного уровня: работы посерьезнее — для важных гостей, в том числе и государственного ранга; попроще — годились на юбилей сослуживцу или при проводах на пенсию. Стиль лаковой миниатюры, прежде всего Палеха, проникал в советском визуальном пространстве буквально всюду — в мультфильмы, в книжное оформление, на обложки — разумеется, в полиграфическом варианте — недорогих записных книжек; хотя бы одна простенькая шкатулка с летней или зимней тройкой, сюжетом из произведений Пушкина (автор этих строк, например, является счастливым обладателем мстёрской 50-х годов, где скачет сквозь метель на тройке некто закутанный в шубу — называется «Бесы») или простенькой мариной с накренившейся шаландой, скалой на берегу и завитушками волн. Особой ценности за ними тогда не признавали — скорее всего, именно в силу массового количества. 

 Играя своего рода официальную роль, лаковая миниатюра должна была соответствовать и официальному «духу времени». В этом плане мастера данного ремесла оказались очень чуткими. «Чистые» стили, сохранявшие иконописные, лубочные элементы или некие живописные штампы, оформившиеся еще в XIX столетии, вскоре стали размываться, особенно в идеологически нагруженных сюжетах, все постепенно приводилось к некой общей, достаточно стандартной живописной манере. За этим процессом интересно следить по экспонатам выставки. Не только революционные мотивы, но и ставшие популярными в шестидесятых сюжеты «из социалистического быта» — типа «летний отдых молодежи» или «проводы деревенского парня в институт» — имеют отчетливое влияние этакого официально дозволенного робкого советского модернизма, присутствовавшего и в станковой живописи, и в монументальных росписях тех времен: тут и своеобразное (уже совершенно не «иконное») искажение фигур, и несколько выгнутое пространство, как в линзе широкоугольного объектива…

Сегодня имеется определенная критика этих тенденций, исходящая от самих мастеров-миниатюристов, стремление вернуться к строгим стилистическим началам. Оно оправданно: если в наиболее традиционных мотивах стилистические особенности разных центров лаковой миниатюры все еще прослеживаются достаточно отчетливо, то там, где художники стараются быть «актуальными» — в советское время это означало главным образом изображение космической ракеты или отряда конных красноармейцев на улице деревни, — уже не всегда легко определить по типу работы, откуда именно происходит роспись. Но если бы коллекционером был я, то обращал бы внимание в первую очередь все-таки на те вещи, которые не просто демонстрируют необходимый здесь достаточно высокий ремесленный уровень и строго выдерживают заданный канон, — но и достаточно ярко выражают специфику исторического момента. Кстати, своей «официозной» роли лаковая миниатюра не теряет и ныне: «подлакированные» в буквальном смысле слова портреты первых лиц российского государства среди продукции мастеров-миниатюристов сейчас не редкость. 

 Тема коллекционирования появилась неслучайно. «Дом иконы» — коллекционерский музей. И организация в нем выставки лаковой миниатюры обозначает новый и перспективный тренд собирательства в художественной области, пока еще не ушедший в область заоблачных цен. Попросту говоря, собирать сегодня антиквариат, иконы и картины могут себе позволить только представители довольно тонкого социального слоя. А вот что касается палехских или мстёрских шкатулок — тут возможности куда шире. Конечно, самые выдающиеся работы, как и антикварные шкатулки девятнадцатого и начала двадцатого века, сегодня доступны далеко не каждому. Именно такие, кстати, и составляют значительную часть экспозиции — не продававшиеся, оставленные авторами в личных собраниях как своего рода портфолио, образцы высших достижений.

Однако практически на любом «блошином рынке» России сейчас еще можно отыскать за вполне приемлемые деньги неплохо сохранившиеся, подписанные авторами шкатулки пятидесятых-шестидесятых годов, и тем паче — более поздние. Я знаю людей, уже начавших систематические поиски, подобные тем, какие предпринимались собирателями икон лет сорок тому назад. Можно быть уверенным, что коллекционирование лаковой миниатюры советского периода (не говоря уже о совсем старой), да и современной — вскоре обретет достаточно престижный статус.

 Ну а выставка получилась любопытной для разных, даже и не пересекающихся категорий зрителей. Это и собственно те, кого радует лаковая миниатюра как специфическая область художественной деятельности, как демонстрация тонких ремесленных умений. И потенциальные коллекционеры. И люди, интересующиеся иконописью. Наконец, исследователи культурных процессов в истории. Экспозицию, способную привлечь внимание по такому числу направлений сразу, конечно, трудно не признать удачной.