В режиме чуда

Дмитрий Веденяпин. Между шкафом и небом: Проза и стихи. – М.: Текст, 2009.

Книга Дмитрия Веденяпина «Между шкафом и небом», получившая в этом году премию «Московский счет», – это воспоминания о детстве. В книге есть и фотографии. С последней на читателя смотрит серьезный мальчик лет шести в большой кепке с доверчивым, распахнутым взглядом. Этот мальчик – автор книги, которая состоит из двух частей – прозаической, собственно мемуарной, и стихотворной.

В интервью 2001 года Веденяпин сказал: «Мне нравится литература с простором, не риторичная, а растерянная». Книга именно что просторна и совсем не риторична, а как раз риторикой и морализаторством грешат многие мемуары. Автор не любуется собой, он наоборот дистанцируется от себя маленького.

Одна из главных тем книги – уходящее время. Это подтверждают названия стихотворений: «Раньше лучше было», «Ужгород-69», «Дом отдыха 70-х». Стихотворение «Стрекоза» в этом отношении показательно, процитирую его целиком.

Стрекоза

Остается цепляться за свет, потому что иначе

Стрекоза (не бывает прекрасней) не вылетит из

Глубины придорожной кулисы, и сосны на даче

Тишину и себя за окном не исполнят на бис.

И прохожий в тулупе не сможет шагать по лыжне

Постановщиком времени, рыцарем в солнечных латах

Вдоль стрекочущей ЛЭП, мимо пустошей шестидесятых,

А возьмет и исчезнет и больше не будет уже.

И, конечно, родня, та, что есть, но особенно та,

Что давно не гадает о сме- и бессмертьи под утро,

Не останется прежней, как августовская пустота,

Там и сям просквоженная крылышком из перламутра.

2000

Неслучайно слово «свет» часто повторяется в книге. Про бабушку сказано, что «она – свет моей жизни»; стихотворные цитаты: «И свет, как снег, ложится на песок», «Струился свет ни ясный и ни темный», «снопы и царапины света». Светотень, как в живописи Рембрандта и в картине Андре Дерена «Субботний день» (эта картина – на обложке книги, есть стихотворение с одноименным названием и описание картины в прозе), – характерный прием Веденяпина. Он пишет легкими контрастами. Детство становится то главным действующим лицом, то фоном повествования.

Время обмануть невозможно, но, кажется, Веденяпину это немного удалось. «Заплаканная память» помогает встретиться «живым и мертвым». Детство является не раем, но и не реальной действительностью, оно – промежуточное звено, связывающее, повторюсь, «живых и мертвых», объединяющее все со всем. В одном стихотворении есть строчки: «Ты-то-во-что ты был влюблен в дороге, / Ты-там-где-те, кого не предал ты». Дефис – это графический символ поэзии Веденяпина, где одно незаметно перетекает в другое. Это не просто ассоциации, которые есть во многих стихотворениях разных авторов, это по-своему понятые мандельштамовские сцепления.

Книга Веденяпина не только о начале жизни, книга – и о конце, о смерти. «Есть только то, чего как будто нет. / Внутри другой зимы я выбегу из школы, / И он подарит мне очки Савонаролы, / Чтоб я смотрел сквозь них на разноцветный свет». «Очки Савонаролы» – это «очки смерти». Обаятельных, чудесных персонажей прозаической части («мамы, папы, бабушки, бабы Нюры») уже нет на этом свете. Однако смерть тоже подсвечена в книге. Веденяпинская светопись сообщает жизни бессмертие, его стихи работают «в режиме чуда», которое – главный герой книги. Проза изобилует чудесными совпадениями. Про няню (бабу Нюру) сказано: «Я знаю (только не спрашивайте откуда), что ее молитвы хранили нас». И еще: «Если там выдают тела, сообразные душам, баба Нюра должна быть красавицей».

Григорий Дашевский в рецензии на книгу заметил: «У Веденяпина на первом месте чувство не утраты, а какое-то совсем другое – точнее всего его так и назвать: “чувство неутраты”». «Никто не умер», и человек свободен, как Саид Баба из восточной притчи (есть такое стихотворение в книге), который в конце жизни пришел к просветлению и понял, что домашних животных («птицу, кота и собаку») лучше отпустить, как Пьер Безухов, восклицающий в тюрьме: «Они хотят пленить меня, мою бессмертную душу!». 

  У меня прямо все перевернулось внутри от ужаса. С криком “Это я, ваш сын, Дима Веденяпин” я бросился к ним. Мама – ко мне. Помню ее слезы». 

Нездешность не только чудесна, но и пугающа. Растворенность в воздухе конца 50-х – начала 60-х «веры, надежды, любви» (Веденяпин не боится «высокого штиля», он у него становится не пафосным, а каким-то настоящим) не отменяет ужаса перед непредсказуемостью жизни. Жизнь хрупка, и в этом тоже ее прелесть.

Но не зря в серебряном конверте

Нас бесстрашно держат на весу -

Как от ветра, спрятавшись от смерти,

Одуванчик светится в лесу.