Обретение прозы

«Ранней весною в Москве, когда на крышах тает снег и сохнут мостовые, когда солнце весело освещает лица и желтые тулупы торговцев на Грибном рынке, когда синие тени ложатся на мостовую от возов с бочками, от крестьянских лохматых лошаденок, приехавших из деревни со всякой снедью, грибами, капустой, курами, яйцами, рыбой – любил я смотреть на рынке пеструю толпу простых деревенских людей.

Да, он умел передать все очарование природы не только на холсте, но и в прозе. В признании его фантастического таланта никогда ни у кого не было сомнений. В России он стал главным художником Императорских театров, и его творчество знаменовало новый этап мировой сценографии. В эмиграции, куда он выехал в 1922 году, почти одновременно с высланными на «философском пароходе», знаменитый критик, бывший создатель питерского журнала «Аполлон» Сергей Маковский писал, что Коровин остался «…неувядаемым цветением того русского импрессионизма, который сблизил в конце ХIХ века наше искусство с французской школой». А один из законодателей вкусов художественного Парижа Луи Воксель буквально захлебывался от восторга, рецензируя коровинскую выставку «Впечатления Парижа», открывшуюся в галерее Кольбер: «Коровин – один из прекрасных русских художников…Его искусство – сама жизнь, движение, свет…Наши посеребренные, бирюзовые, аметистовые небеса, это наше легкое небо, как бы вымытое после дождей, и атмосфера простонародных предместий, загруженность мостовых и тротуаров, заторы, шум, феерия вечеров Парижа – то, что есть наше существование и наша мука, – все это Коровин глубоко почувствовал, наблюдал любознательным глазом и зарегистрировал с точностью, не потерявшись в деталях».

И тем не менее к тридцатым годам положение художника в Париже было очень сложным. Те, кто бывал у него на квартире, изумлялись нищете, в которой жил прославленный мастер. Сын-инвалид, отсутствие заказов, тяжелая обстановка в семье, все более сдающее сердце – так он жил. Работать ему становилось все труднее.

Словно на холсте, мастер воспроизводил живописные образы, вспоминая людей, с которыми его сводила судьба, набрасывал зарисовки детства – конечно, виды России, по которой он с каждым днем все больше тосковал.

Его воспоминания пролежали 35 лет, пока не начали появляться на страницах нью-йоркской газеты «Новое Русское Слово». Однако, в отличие от наследия других русских изгнанников, проза Коровина дошла до читателей еще в глубоко советские времена. Произошло это благодаря замечательному архивисту Илье Самойловичу Зильберштейну и ныне, к сожалению, почти забытому искусствоведу Владимиру Алексеевичу Самкову. В 1971 году они умудрились выпустить большой сборник «Константин Коровин вспоминает». Но, естественно, в те годы о полной публикации текстов Коровина, выпущенных им за границей, где были наблюдения за революцией и большевиками, и речи быть не могло.

Даже среди всего необозримого половодья уникальных изданий, выходящих сегодня в России, эти два тома Константина Коровина – событие неординарное. Сотни страниц практически неизвестной у нас прекрасной русской прозы, написанной одним из величайших мастеров русской культуры. Перед читателями проходит огромная панорама пейзажей России, быта и нравов старой Москвы, портреты тех, кто золотом вписан в скрижали русской истории, – Чехова, Врубеля, Саввы Мамонтова, Бунина, конечно, Шаляпина.