Минивэн такси заказать такси минивэн. . http://www.europlast-ltd.ru/ трубы пнд пвд.
Культурный герой
Фото взято с сайта www.kino-teatr.ru

Интервью с режиссером театра и кино Дмитрием Ханановичем Астраханом

18.05.2010 | Театр | 
Многие успешные творческие люди вышли из технических специальностей. Вы ведь тоже начинали с физики и математики?

Да, я окончил 30-ю физико-математическую школу в Ленинграде, и математика мне очень нравилась. Потом поступил в Электротехнический институт Ульянова-Ленина, проучился там два года, потом перевелся в Финансово-экономический на кибернетику, там еще год проучился, а потом решился пойти в режиссуру.

Как же вы решились на этот переход? 

Я не скажу, что был театральным мальчиком, но когда меня водили в театр, мне нравилось смотреть спектакли, буфеты нравились, очень вкусные пирожные. (Смеется) Это классическая ситуация. Были спектакли, которые меня в юности особо впечатлили. Один из них – «Сирано Де Бержерак», помню, я даже плакал – был очень тронут... Помню свои детские впечатления в театре юного зрителя. Я не был театральным ребенком, но в Ленинграде так много хороших театров, что, когда идешь на спектакль, всегда получаешь от этого удовольствие, эмоциональное потрясение. Было много хороших постановок, и даже при моем малом посещении театров вероятность попасть на хороший спектакль была высока. Я посещал спектакли, которые во мне какой-то след оставили. Они создавали совсем другой мир, хотя не могу сказать, что меня в него тянуло. 

В школе, помню, у нас ставили Аристофана, и я должен был играть Эака. Я приходил на эти репетиции в школе – значит, меня все-таки тянуло туда. Я не сыграл эту роль, потому что все, что там происходило, мне тогда показалось наигранным, и я сам играл неестественно, чувствовал себя некомфортно... Чтобы не играть в спектакле, я сделал вид, что болею. Благо, там был второй исполнитель, который прекрасно вписался в эту роль. Я улизнул, но чувствовал, что меня тянет в театр. 

 Кстати, девушка, которой я увлекся в 17 лет, тоже мечтала быть артисткой. И я помню, мы с ней между поцелуями в парках вместе мечтали о театре. Она хотела поступать в Театральный, непременно к Раготскому. А я в то время уже заканчивал в Электротехническом институте 1 курс. Попал в студию самодеятельности Владимира Бродянского. Там занималась еще одна моя знакомая. Зашел случайно, но мне тут же дали главную роль. Уважение было оказано серьезное. И через два месяца я сыграл в спектакле. Вот там я все понимал, там у меня не было никакого стыда, что я выхожу на сцену, у меня было полное чувство комфорта, потом я уже понял, что попал в руки очень хорошего, настоящего режиссера. Бродянский – это такой человек, который понимал профессию, и первые серьезные шаги я получил у него. Это очень важно, что он дал мне основу, правильное понимание театра, понимание, что это должно быть эмоциональное зрелище, направленное на зрителя, и пр. Это никак не декларировалось, просто он сделал спектакль по этим правилам. На него пришли мои родители с братьями, и мне было не стыдно играть в этом спектакле.

Родственники у меня интеллигентные, папа – профессор истории, мама – кандидат наук, пришли многие, и все потом помнили спектакль. И дело не в том, что они родные мне люди, а просто спектакль был по-настоящему хороший, эмоциональный, а я играл главную роль. Меня режиссер хорошо преподнес зрителю, там были большие монологи и все это я играл. А дальше была цепочка случайностей. На одном из показов этого спектакля оказался Роман Иринархович Тихомиров, главный режиссер Кировского театра. Так случилось, потому что его дочь Настя Тихомирова занималась в этой студии самодеятельности. Роман Иринархович пришел посмотреть на свою дочку и увидел спектакль. И, когда уже через полгода мы сидели у Насти дома, она вдруг говорит: «Тебя папа зовет». Он сказал: «Что ты дурью маешься? Когда ты на режиссуру пойдешь?» А я как раз только перевелся на кибернетику, мне было 19 лет. Я говорю: «Какая режиссура?». А он стал уверять, что я – прирожденный режиссер и играл в этом спектакле, как должен играть режиссер, абсолютно правильно, очень точно, видя себя со стороны, понимая, что делаю.

А технические науки в вашей режиссерской работе помогали вам? 

До режиссерской работы был еще целый путь. Технические науки помогают одним: математика – это логика, здравый смысл и решение задач, решение каких-то ребусов. А пьеса – это тоже своего рода ребус, который нужно было тоже решать. Вот этим я и занимался. 

Чем для вас является режиссура:работа, образ жизни, отдых?

Это и работа, и образ жизни, и отдых, и наслаждение, и удовольствие! Режиссура подарила мне самые счастливые минуты моей жизни, самые яркие эмоциональные переживания и радость творчества. Я очень рад, что судьба меня вывела на этот путь, где все зависит от меня, что очень важно! Потому что, когда я был в ЛЭТИ и приходил туда каждый день к восьми утра, а в час мы заканчивали лекции... Однажды я маму спросил: «Как же так, всю жизнь надо будет на работу к восьми утра ходить и работать до шести с одним выходным в неделю?». Она говорит: «Да, ну, а как по-другому?!». Тогда я понял, что куда-то не туда зашел. И уже подспудно искал место, где я могу быть независимым. Это, конечно, не главное. Но я хотел сам определять свой график. Работа режиссера это позволяет, позволяет быть свободным, быть независимым в своих решениях.

 Мне повезло, что я попал в Свердловский театр юного зрителя, еще повезло, что попал на курс Александра Александровича Музиля, прекрасного педагога. Ему Тихомиров меня рекомендовал, несмотря на то, что я почти ничего не знал о режиссуре. Он сказал, что главное – не начитанность, а чувство, ощущение, чему нельзя научить. И это у меня было, во всяком случае Тихомиров увидел некую одаренность. Экзамены я сдавал Музилю: актерский экзамен – прекрасно, остальные – нормально, но я так волновался, что «залажал» этюд. Потом я компенсировал свою ошибку, поставил еще пять этюдов другим ребятам, чтобы во всех пяти сыграть еще раз, примелькаться. Я, честно говоря, поступил «со скрипом». Музиль меня взял только из-за рекомендации Тихомирова. 

В этой среде вообще не принято рекомендовать. Одно дело, когда блатуют за сына или за родственника, а другое дело – за обычного парня.Через полгода моего обучения мне позвонила Настя Тихомирова и сказала, что Музиль звонил отцу и сказал ему спасибо за студента. Достаточно быстро я стал одним из лучших на курсе, а потом, одним из лучших в институте. 

Я попал в мир, где мне было все приятно. В ЛЭТИ я ходил на лекции и лабораторные, а когда нам давали стипендию, понимал, что это плата за работу. А здесь, когда была стипендия, я не понимал, за что мне ее дают. Я получаю удовольствие, а мне потом за это еще и платят. Это была совершенно поразительная вещь, когда я прекрасно провожу время, мы что-то играем, придумываем этюды, воплощаем собственный бред, который потом еще кто-то смотрит... У Музиля была совершенно потрясающая атмосфера – очень свободная и в то же время строгая. Все боялись ему показывать свои этюды, волновались, как он отнесется к ним… Этюд – это твое режиссерское сочинение, это проверка себя. Ты что-то делаешь, а мастер тебя корректирует. Помимо ремесла он еще формирует понятие вкуса, понимание, что хорошо, что плохо. 

Вспоминаю, что я совершенно не боялся, делал отвязные этюды, и Музиль, 70-ти летний старик, превращался в ребенка, он смеялся. Иногда он говорил: «Это показывать никому нельзя, это полный бред, но КАКОЙ ЭТО БРЕД! Бред так бред!» Он вообще всегда говорил: «Либо 5, либо 2». Полумеры в искусстве не признавал. Он воспитывал смелость сделать что-то необычное, призывал удивлять зрителя.

Что вам интереснее: снимать кино и сериалы или ставить спектакли?

Мне интересно делать занимательные вещи. Не могу сказать, что именно интереснее. Радость от сделанного получаешь и там, и там. Ставя спектакль, понимаешь, что увидит его меньшее количество людей, но наслаждение получаешь очень большое. Я получаю такое же наслаждение, когда снимаю кино. Другое дело, что кино – это более нервное дело, потому что в нем отсутствует завтрашний день. Сложно потом что-то исправить, переснять – это дорогостоящее мероприятие. В театре есть такая возможность, можно позволить себе на следующий день сделать сцену по-другому, можно внести много изменений. В театре есть так называемое поле безответственности, которое должно быть обязательно в творчестве, есть возможность и время на поиски. Насчет сериалов скажу, что я не сериальный режиссер, я не снял ни одного длинного сериала из 200 серий. Есть работа под названием «Зал ожидания», это 13 серий, съемочный период – всего четыре месяца. Потом я снимал «Фабрику грез». Это тоже был, по сути, фильм. Все мои сериалы – незаконченные, и я их снимал как телекино.

Что вы хотите донеси до зрителя в спектаклях и кино?

Все постановки разные, и в каждой я хочу сказать что-то свое. В кино, как и в театре, есть автор – это либо драматург, либо автор пьесы, либо автор сценария. Так сложилось, что все свои фильмы я снимал по сценариям Олега Данилова. Мне нравится, что и как Олег пишет. Он старается всегда меняться, это мне тоже в нем нравится. Получаются разные фильмы, с разными идеями и темами. Наверное, что-то общее у них есть, но все же фильмы «Изыди», «Контракт со смертью», «Ты у меня одна», «Все будет хорошо», «Зал ожидания» – это совершенно разные картины!
Я всегда хотел донести те эмоции, которые испытывал сам, когда читал сценарий или пьесу.

Какое кино вам интереснее снимать?

Интересно снимать кино, когда чувствуешь, что делаешь что-то новое.

А вы думаете о зрителе, когда снимаете фильм?

Я не могу сказать, что специально думаю о зрителе. Я, конечно, о нем думаю, но это не главное. Думаю о том, КАК зритель будет оценивать, но это не расчет. Я читаю сценарий и сам либо волнуюсь, либо нет, либо испытываю эмоции, либо нет. Если я испытываю эмоции и волнуюсь, то мне интересно снимать фильм, и я искренне надеюсь, что и зрителю потом будет его интересно смотреть. Это такая простая вещь. Если меня взволновало, то есть шанс, что тема взволнует и зрителя. Когда режиссер берется снимать кино? Когда он верит, что именно этот фильм ждет человечество! Другое дело, что он может ошибаться, но, если он не верит в это, то браться за дело можно только ради денег. Но все равно, рассчитывать на что-то хорошее сложно…

Когда я заканчивал институт, Музиль хотел, чтобы я поставил пьесу в Ленинграде, но меня не брали ленинградские театры. Тогда, в 1980 году, вообще молодых режиссеров почти не брали. Мне позвонил мой приятель Володя Рубанов – он тоже оканчивал курс у Музиля, только на пять лет раньше, – он видел мои работы в институте и пригласил в театр, где работал сам, в Свердловский ТЮЗ. Надо было поставить пьесу к XIX Съезду комсомола. Под это была выделена большая сцена, построены хорошие декорации и пр. Я прочел пьесу, она не была совершенной, это был заказ по сути. Но она мне понравилась, в ней был нерв, в ней было понятие «человеческое достоинство», которое главный герой отстаивал. Вся история происходила на комсомольском собрании. Я придумал несколько сцен, которые просто перевернули весь спектакль и превратили его в детектив. И внес в эту пьесу интригу, показав исходное событие иначе, чем было задумано. Благодаря этому вызвал интерес зрителя с самой первой сцены. А она была продумана до мелочей. 

 Какое это счастье – погрузиться в материал, изучить все эти подробности, жизнь своих героев. Я ходил в комсомол и наблюдал, как общаются комсомольцы. Все это имело свой стиль, свою форму. Кучу всех этих деталей я внес в общение героев пьесы. Благодаря этой кропотливой работе и наблюдениям, произведение становится индивидуальным. Режиссер обязан в него влюбиться, полюбить этот материал, полюбить все, что делает. А для этого нужно найти нерв, боль. В этом спектакле у меня все получилось, он стал лауреатом премии комсомола, был известен и любим.

Какой спектакль или фильм вы мечтаете поставить?

Снять фильм, который наизусть будет повторять все человечество. Только это может быть мечтой! Каким он будет – никто не знает! А если серьезно, мечтаю о той картине, которую снимаю в данный момент. Вот сейчас я снимаю фильм, который называется «Папа бросил пить», о нем я пока и мечтаю. Есть еще и другие идеи, которые хочется воплотить. Я думаю над разными пьесами, сценариями, они находятся во внутренней работе. 

А сам я – в ощущении, что судьба мне даст еще что-то интересное. Ведь если нет такого ощущения, то жизнь становится скучной. 
Вспоминаю, как мы с одним моим приятелем мечтали, кто кем хочет быть. Он сказал, что хочет пойти в военное училище. И вот что его привлекало: «Оканчиваешь училище и становишься младшим лейтенантом, четыре года проходит – и лейтенант, еще через какое-то время – старший лейтенант, потом – капитан, и так далее. У тебя все просчитано, все железно, все в срок, не надо ни о чем думать». А я его тогда слушал, и у меня появилось такое чувство тоски! Он не мечтал брать города, освобождать невинно страдающих людей, воевать за справедливость, не хотел совершить подвиг ради блага человечества – не это двигало им, когда он шел в армию. Им двигало желание получить гарантированно спокойную жизнь. Это на самом деле – очень типичная ситуация. Мы все хотим каких-то гарантий, но хотя бы в юности должно быть чувство ожидания чего-то неизведанного! Не знаю, о чем я мечтаю, надеюсь, что жизнь даст мне возможность сделать что-то, что всех потрясет и заставит переживать, что я сниму еще много картин, поставлю еще много спектаклей! 

Как вы считаете, доброе кино сейчас востребовано?

Кино может быть либо хорошее, либо плохое. Все хорошее кино – позитивное, не депрессивное. Возьмем, к примеру, фильм «Полет над гнездом кукушки»: там умирает герой, но фильм все равно светлый. Он, мерзавец, полууголовник, встал навстречу злу и пожертвовал собой, потому что не захотел с ним мириться, не захотел быть рабом. Хороший фильм – всегда светлый, даже если там погибли люди… Значит, они погибли РАДИ чего-то.
Фильм «На свете живут добрые и хорошие люди» я считаю очень светлым, в нем есть положительный выход. Я люблю кино, где есть позитивный заряд.

Почему сейчас так много натурализма в кино и на телевидении?

Излишний натурализм – это самый простой способ решить задачу, к примеру, показать образ «быдла» через унитаз. Это не художественный метод. А вот показать этот образ через мировоззрение, уклад жизни – это уже интересная задача. Избиение детей и животных в кадре – это самый простой способ вызвать эмоцию, но это запрещенный прием, им нельзя пользоваться. Точнее им нужно пользоваться осторожно, потому что этот удар гарантированно ниже пояса. Искать способы вызвать эмоцию не за счет мата, эпатажа и т.д. – вот творчество. Как-то же великим это удавалось!

А каков, по-вашему, идеальный актер?

Который легко верит в предлагаемые обстоятельства. 

Беседовала Ольга МАРКИНА


Поделиться ссылкой:

Роскультура - rus